Полемизирующее произведение/Литература

Материал из Посмотре.ли
Перейти к навигации Перейти к поиску

Это подстатья к статье Полемизирующее произведение. Плашки и навигационные шаблоны тут не нужны.

Примеры

Русскоязычная

  • М. В. Ломоносов, «Гимн бороде» вызвал лютую попаболь у прикрывающихся духовным саном мракобесов, и некий автор (а вероятнее, их было несколько) начал распространять против Ломоносова письма от имени «Христофор Зубницкий», приложением к которым шла пародия на его гимн: «Передетая борода, или гимн пьяной голове». Здесь Ломоносов обвинялся в пьянстве, жадности, наглости, невежестве (!). Ломоносов в долгу не остался и ответил Зубницкому стихотворением «Безбожник и ханжа, подметных писем враль!»
  • А. Галич, «Поэма о Сталине» — по отношению к «Двенадцати» Блока; собственно, легендарная блоковская фраза «Впереди Иисус Христос» вынесена Галичем в эпиграф. Если Блок трактует революцию в религиозно-эсхатологическом ключе в духе «Бог с красноармейцами», то Галич в лице Сталина изображает Антихриста, который одновременно и противопоставляет себя Христу, и хочет быть прощённым Богом.
  • А. К. Толстой, «Но чтоб рушились селенья,/Но чтоб нивы пустовали — /Нам на то благословенье/Царь небесный дал едва ли». Полемика с тютчевским «Эти бедные селенья,/ Эта скудная природа». Да и вообще А. К., из которого в школах проходят только банальную лирику, был на самом деле знатным троллем своего времени, полемизировавшим в стихах много с кем и чем.
  • В значительной мере — А. Н. Толстой, «Золотой ключик, или Приключения Буратино», по отношению к «Приключениям Пиноккио» Карло Коллоди. Толстой отбрасывает и даже пародирует морализаторство оригинала, Буратино не стремится стать настоящим мальчиком, а остаётся самим собой, лишь раскрывая свой не такой уж и отвратительнвый, как у литературного предшественника, характер.
  • А. С. Пушкин:
    • «Путешествие из Москвы в Петербург». Полемика, сами понимаете, с Радищевым. «В России нет человека, который бы не имел своего собственного жилища. Нищий, уходя скитаться по миру, оставляет свою избу. Этого нет в чужих краях. Иметь корову везде в Европе есть знак роскоши; у нас не иметь коровы есть знак ужасной бедности. Наш крестьянин опрятен по привычке и по правилу: каждую субботу ходит он в баню; умывается по нескольку раз в день…»
    • На его же стихотворение «Дар напрасный, дар случайный» ответил митрополит Филарет Московский.
    • Ответ Одоевского на стихотворение «Во глубине сибирских руд…» («Струн вещих пламенные звуки…»). Очевидная и хлёсткая полемичность тщательно нивелировалась советским литературоведением, натягивавшим на исходник революционный смысл вместо примиренческого.
  • Павел Кучер, цикл «Без дорог и дураков» создан на почве полемики с знаменитой книжной серией «Зерно жизни» Дмитрия Хвана и лично её автором насчёт тезиса «Триста человек не могут выжить в Сибири XVII века» и заодно технической безграмотности большинства фантастов. В процессе написания автор полемизировал со многими, включая Круза и «Меганезией» Розова. На выходе получилась техно-робинзонада и культовая анархистская утопия.
  • П. Ольховский, П. Евстафьев, «Последняя гимназия» — продолжение «Республики ШКИД». Викниксор из странноватого, но доброго, любящего и справедливого заведующего превратился в тирана, унижающего воспитанников и в прямом смысле сживающего их со света, «забавные бузовики» — в вооружённых малолетних и очень опасных преступников (впрочем, тут речь идёт о поздних учениках, которых не было в первой книге), а сама школа к моменту своего закрытия превращается в обычный бандитский притон, с малолетними проститутками, погромами и повальным пьянством. Если это можно списать на суровую реальность, приключившуюся со ШКИД-ой, то есть и прямая полемика как с книгой Белых и Пантелеева (указано, что судьба воспитанников сложилась совсем не так радушно, как описано в «Республике»), так и с педагогическими методами Викниксора. В последнем случае авторы противопоставляют ей более успешную, по их мненеию, методику Макаренко.
  • Ингвалл Колдун, «Будь, пожалуйста, поглупее», полемизирующее с «Будь, пожалуйста, послабее» Роберта Рождественского. Делает закономерный вывод, что если лирический герой способен быть сильным только если женщина рядом с ним притворится слабой, то он, похоже, мало что из себя представляет.
  • М. Семёнова, «Волкодав» иногда называют «русским Конаном». И действительно, многие сюжетные элементы совпадают с «Конаном» (только не с книжным, а с киношным). Но Семёнова постаралась сделать так, чтобы получился не столько боевик, сколько живое отражение древнего менталитета (в её собственном представлении, не всегда совпадающем с академическим), и подчас Волкодав противоположен Конану. С другой стороны, Волкодав вышел уже тогда, когда сам жанр героического фэнтези окончательно иссох десятилетия этак три и Конан перестал волновать массовую аудиторию. Семёнова реанимировала покойника из могилы за счет новизны жанра в РФ, а потом он сам вернулся в нее.
    • В частности, Конан — бабник, который норовит трахнуть всё, что с сиськами, а Волкодав воспитан в матриархальном племени, преклоняется перед женщинами, как перед святыми,[1] и до тридцати лет так и не утратил невинности. Почему? Веннские женщины у Семёновой совсем не настолько испорчены и детей хотят рожать своим любимым мужьям, которых сами для себя выбрали. Совращать мальчишек им абсолютно не требуется.[2] И вообще ясно, что по веннским представлениям, семейная жизнь «потребностью в хорошем сексе» далеко не ограничивается. Женщина — прежде всего мать семейства. Мужчина — воин и защитник. А посторонним там места нет. Правда, во время Ярильных ночей у веннов проходят оргии, но и тогда всё происходит исключительно по обоюдному согласию, и «штатное» наказание за изнасилование (измерить шагами собственные кишки) продолжает действовать и в эту ночь.
    • Кроме того, Конан дичайше амбициозен, то и дело становится вождём, свергает королей, служит наёмником то тут, то там, и довольно неплохо для варвара приспосабливается к цивилизованному миру, даже норовит приодеться по местной моде. Волкодав не лезет в вожди, не борется за власть, и вообще похож на приверженца «теории малых дел», а также ни в коем случае не расстаётся со своими вбитыми в детстве в голову убеждениями, даже когда это очень выгодно. Конана же отличает скорее отсутствие условностей и убеждений — мол, это всё глупые условности цивилизованных дурачков, а мы, благородные дикари, парни простые!
    • Конан в исполнении Шварценеггера обладает атлетическим, скульптурно проработанным телом, тогда как тело Волкодава подобно железной палке, обмотанной кожаным ремнем. На каторге оба выполняли одну и ту же работу — вращали рудничный ворот; но Семёнова специально подсвечивает, что в каторжных условиях, при отвратительном питании, мистером Вселенная стать невозможно.
  • М. Муркок, Элрик из Мелнибонэ  — полемизировал с Конаном. Трудно найти двух так не похожих героев одного жанра. Муркок и не скрывал, что создал своего персонажа как противоположность Конану. Конан — варвар, который стал королём, Элрик — наследственный император, потерявший корону. Конан физически сильный и здоровый — Элрик альбинос, с рождения слабый здоровьем из-за инцеста предков. Конан — бабник, у Элрика по этой части большие проблемы (которые всё же не мешают ему заводить любовниц в каждом романе цикла). И т. д.
  • Юрий Нестеренко, «Вторжение» — в преамбуле сказано прямым текстом, что это полемика с произведением Стругацких «Гадкие лебеди» (и сценария «Туча» на его основе). Если у Стругацких симпатии на стороне «детей», олицетворяющих светлое будущее в противовес косному настоящему, то у Нестеренко — на стороне «отцов», пытающихся помещать наступлению весьма мрачного будущего (а служащие ему дети — этакие юные штурмовики с промытыми мозгами). Что любопытно, сам автор, как сказано в той же преамбуле, задумал этот сюжет в 16-летнем возрасте. Учитывая, что сами «Гадкие лебеди» явно полемизируют со стандартным сюжетом про злых инопланетян, промывающих мозги детям, получается, что полемика в итоге сделала полный круг.
  • А. Островский, «Гроза» и очерк Лескова «Леди Макбет Мценского уезда». Особенно с учётом одинаковых имён героинь:
« Героиня повести Лескова явственно противопоставлена автором Катерине Кабановой из «Грозы» Островского. Героиня гениальной драмы Островского не сливается с бытом, её характер находится в резком контрасте со сложившимися житейскими навыками… По описанию поведения Катерины Измайловой никто и ни при каких обстоятельствах не определил бы, о какой именно молодой купчихе рассказывается. Рисунок её образа — бытовой шаблон, но шаблон, прочерченный до того густой краской, что он превращается в своеобразный трагический лубок. »
— Автор неизвестен
  • Н. Зервас, «Дети против волшебников» же! Прямо, как рельса, полемизирует с Гарри Поттером. Тут и воровство образов с именами (Гермиона и Гермиома, Гендальфус Тампльдор и т. д.), коверкание, доведение до абсурда и ГП, и этой книги, и популярный в фэндоме троп Дамбигад, и воистину безумная идея транссексуальности Гарри (который на самом деле клон-близнец Гермиомы).
  • Джордж Локхард (Георгий Эгриселашвили). Дилогия «Гнев Дракона» — полемизирует с миром DragonLance. Тем не менее, несмотря на прямое похищение образов (маг Рэйдэн — оммаж Рейстлина), имён (синий дракон по имени Скай) или их наивное переворачивание (воительница-правительница Аракити) — планета Ринн отнюдь не полная копия Кринна.
  • Александр Казанцев, «Лунная дорога» — полемика с «Неумолимым уравнением» Тома Годвина: один из героев «Дороги» оказывается в ситуации, идентичной описанной в «Уравнении». Более того, герой этот рассказ читал. И зовут его Том Годвин! Выход из ситуации он всё же находит.
    • А сам этот рассказ полемизировал если не с конкретным произведением, то с тогдашним НФ-мейнстримом, где явно или неявно утверждалось: наука поможет найти решение в любой ситуации. Извольте: у Годвина именно наука в лице «неумолимого уравнения» указывает, что единственно возможное решение — убить героиню.
    • «Наука» в «Неумолимом уравнении» такая же, как и у Стругацких в «Далекой Радуге». Техники безопасности нет, проверок на зайцев никаких нет, резервирования не предусмотрено — точно, именно так современная наука и работает. Подсвечивается героиней Казанцева: «Эллен с отвращением читала ее, ей казалось, что автор… придумал ситуацию не для того, чтобы показать героизм, а чтобы напугать неизбежностью, насладиться психологией убийства… пусть и вынужденного, но убийства!»
      • «Лунная дорога», увы, и сама недалеко ушла по научности. Из множества ляпов здесь упомянем лишь один: если на подлёте к Луне у вас достаточно топлива, чтобы сесть (пусть даже и выкинув сперва из ракеты полсотни кг), то вам его заведомо и с огромным запасом хватит на коррекцию траектории, чтобы обогнуть Луну без посадки и вернуться на Землю, никого не выкидывая. Траектория получится примерно как у «Аполлона-13».
  • М. Булгаков, «Мастер и Маргарита» — внутримировой пример. Ивану Бездомному поставлена задача написать поэму, полемизирующую с Евангелием, что он и сделал. Но Берлиоз пеняет ему на неверно выбранную линию полемики: нужно было писать не о том, что «Иисус на самом деле был не таким» (ключевые слова «на самом деле был»), а о том, что на самом деле не было никакого Иисуса!
    • Этот эпизод, в свою очередь, прямая отсылка на реально существовавшие раннесоветские «полемики с Евангелием», такие как «Новый завет без изъяна евангелиста Демьяна» Д. Бедного или «Библия для верующих и неверующих» Е. Ярославского.
    • В свою очередь ответом на антирелигиозные эскапады Д. Бедного стало анонимное (приписываемое Есенину) стихотворение «Послание евангелисту Демьяну»: «Ты сгустки крови у креста / Копнул ноздрёй, как толстый боров. / Ты только хрюкнул на Христа, / Ефим Лакеевич Придворов».
  • Н. В. Гоголь — внезапно сам с собой. Продолжение «Мёртвых душ» предполагало высокоморального помещика с непроизносимым именем, других либеральных и добрых помещиков и поворот направо Чичикова.
  • Олег Микулов, «Закон крови» — откровенная полемика со стандартными советскими романами о каменном веке, где злобный тунеядец-Колдун пакостит Отважному Охотнику, Ищущему Новое наперекор закоснелым родовым обычаям. У Микулова разрыв Отважного Охотника с родовыми обычаями открывает в мир первобытного племени дорогу Злу, от которого пытался оградить соплеменников Колдун.
  • Сергей Лукьяненко:
    • «Рыцари Сорока Островов» — прямая полемика с Владиславом Крапивиным относительно фразы «Дети не воюют с детьми ни на одной планете — они ещё не сошли с ума» из повести «Оранжевый портрет с крапинками». Фраза эта вынесена в эпиграф, а далее Лукьяненко на литературном языке самого Владислава Петровича старательно развенчивает сей постулат. Надо сказать, что правда в этом случае на стороне Лукьяненко: воевали дети и с детьми, и со взрослыми — достаточно вспомнить хотя бы красных кхмеров. А если понимать «войну» не только как собственно военные действия, то дети как раз воюют регулярно. Школьные разборки и буллинг тому свидетельство. В конце концов, последний свой бой за книгу героям приходится пережить именно в родном мире. В коротеньком послесловии сказано, что в детстве каждый двор — как остров, а каждая улица — мост в неведомое. Что придает всей книге оттенок аллегоричности.
    • «Звёзды — холодные игрушки»/«Звёздная тень» полемизирует на грани антифанфика со Стругацкими. Но очень уж в духе эпохи либерализма — какой же это коммунизм будущего без концлагеря?
  • Сергей Снегов, «Люди как боги» — писалось как пародийная полемика со «Звёздными королями» Гамильтона, но читатели, тех «Королей» в глаза не видевшие (в СССР Гамильтона почти не издавали, одно «Сокровище Громовой Луны» пробилось случайно, ну и «Невероятный мир» вроде), принимали на полном серьёзе и получали эталонный вывих мозга.
  • И. Ефремов:
    • «Сердце Змеи» по отношению к рассказу «Первый контакт» Мюррея Лейнстера (который герои «Сердца Змеи» даже читают и обсуждают).
    • Есть также легенда, что писать «Великое кольцо» Ефремов начал, полемизируя со «Звёздными королями» Гамильтона — принял жидковакуумную историю, автор которой не имел понятия о разнице между картой галактики и картой звёздного неба, за чистую монету.
      • Если точнее, то полемизировать он решил со всем жанром космооперы со всеми этими звёздными империями и звёздными войнами. А «Звёздных королей» указал как типичное произведение и педаль в пол даже для космооперы. На правах комментария: говорим «космоопера» — подразумеваем «Гамильтон», ну и наоборот.
      • Есть фанатская легенда, будто чёрный властелин Дарт Вейдер — спародированный Дар Ветер из «Туманности Андромеды» (весьма светлая личность). На самом деле Лукас про Ефремова едва ли даже слышал, а про имя Вейдера есть как минимум две более убедительные теории — от английского «захватчик» или от нидерландского «отец».
    • «Час Быка» также задумывался полемикой с жанром антиутопии — дескать, авторы антиутопий просто эпатируют читателей картинами чёрной беспросветной задницы, не объясняя, ни как так получилось, ни что с этим делать, а ещё чаще вообще показывая, что «сопротивление бесполезно» ©, а вот я напишу с железобетонным обоснуем, почему, и четко распишу, как из этого выбраться. Получилось спорно, особенно в части «как выбраться», ибо Ефремов раскритиковал все варианты, потроллил местных «смотрите, на Земле красиво, у вас тоже может так быть», потом накрыл Торманс чёрным платком на двести лет, сказал «сим-салабим, ахалай-махалай» — и все, там коммунизм. Вроде как.
      • Критики просто плохо читали роман. Земляне раздали оппозиции технологии создания детектора предателей и устройства для стирания памяти. Миниатюрные и достаточно простые в производстве и совершенно бесполезные, окажись они в руках властей. С такими средствами, оставленными видеоматериалами о том, что можно нормально жить и с помощью одного оставшегося землянина оппозиционно настроенные тормансиане смогли консолидироваться и устроить революцию.
        • То есть для построения коммунизма достаточно иметь технические средства борьбы с правительственной охранкой? Ну да, ну да. В реальности победившие революционеры построили бы более мягкую версию чагасовского режима (кжи живут до 35 лет, а не до 25, запрещается применение умаага на допросах и т. д.), а общественный строй остался бы прежним. Один из оппозиционеров в разговоре с Родис такую программу и обрисовывает.
          • Читать надо внимательнее. Не было там никакого оппозиционера, был обычный чинуша или провокатор который хотел с помощью землян занять место Совета Четырех, Родис его нейтрализовала так как со своими природными способностями не нуждалась в наличии ИКП. А с настоящей оппозицией: Серыми Ангелами, фракцией Таэля и кжи Гзер-Бу-Яма Родис провела разъяснительную работу что и как надо делать о чем подробно в романе описано. Ну и оставшийся Вир Норин тоже был достаточно подкован, чтобы направлять революцию.
  • Басни «Стрекоза и муравей» — известная с детства авторства И. А. Крылова и ответ Д. Быкова («Да, подлый муравей, пойду и попляшу»).
    • Сюда же пародия на басню, где Стрекоза — часть богемной тусовки и даже зимой неплохо себя чувствует (легко гуглится по строчке «Пёр муравей домой бревно»). Заканчивается грубым На тебе! в адрес дедушки Крылова.
  • Разные варианты «Дуба и Трости». Известный сюжет Эзопа и Лафонтена о том как тростник перед ветром согнулся и уцелел, а дуб сломался. На русском известен едва ли не в десятке переводов, включая Крылова, но позже получил определённую известность вариант (известный на русском как «Кедр и Лоза»[3] Беницкого) о том что лучше Умереть стоя, да и вообще дубы живут дольше тростника, согнись он хоть пятьсот раз.
  • Антон Орлов, «Убийца наваждений» — Педаль в пол по всем статьям. Во-первых, сам роман — ответ на едкий антифанфик. Во-вторых, в качестве антагониста — карикатурно картонный персонаж из ранних неизданных рукописей самого автора (картонность персонажа выглядит вполне органично — ибо это не живой человек, а наваждение); таким образом, книгу можно рассматривать как полемизирующее произведение к своим же собственным ранним сочинениям.
    • Кстати, да — по сюжету романа морок появился на свет именно после того, как похожий на автора персонаж интереса ради ознакомился с «полемизирующим произведением» от старой подруги, которая на самом деле много лет завидовала автору.
  • Хачатурянц Л. С., Хрунов Е. В. «Путь к Марсу: Научно-фантастическая хроника конца XX века». С фитильком, но по наличию большого числа эпиграфов из «Аэлиты» А. Толстого может создаться впечатление, что авторы полемизируют, то есть как бы сравнивается явно космооперное путешествие на Марс с более-менее «твёрдым» научно-фантастическим. Хотя относительно «твёрдости» и в момент выхода кое-кто готов был поспорить. В их же продолжениях стали появляться элементы фэнтези.
  • Юрий Никитин, глыба русской фантастики 1990-х, на рубеже веков словно полемизировал сам с собой, какое же будущее лучше для России: в цикле «Ярость» предлагал массовый переход России в ислам и джихад Западу, «Чародей звездолёта „Агуди“» предлагал геноцид как решение проблемы беженцев, но уже просто разрыв с либеральными ценностями и США, «Земля наша велика и обильна» предлагала объединиться с США против КНР и ислама.

На других языках

  • Анджей Сапковский, «Меньшее зло» из цикла про Ведьмака — не только деконструкция «Белоснежки», но и полемика с рассказом Роберта Говарда «Родится ведьма» (про Конана). У Говарда главная злодейка — принцесса Саломея, которая родилась проклятой «под знаком чёрной луны», была изгнана и выросла злой ведьмой, то есть пророчество как бы сбылось. Сапковский же даёт понять, что если ребёнка с детства чморить и заранее обвинять в будущих злодействах — ну, ничего другого получиться и не может. И если Саломея ведёт себя как хохочущая садистка, то Рэнфри в общении выглядит адекватным человеком, только одержимым вполне обоснованной местью.
  • Целое литературное ответвление «антитом», повествующее о добрых и мудрых американских рабовладельцах — с понятно какой книгой.
  • «Билл — герой галактики» — ответ антимилитариста Гарри Гаррисона «Звёздному десанту» Роберта Хайнлайна. Правда, у Хайнлайна меритократическая республика, а у Гаррисона — типичнейшая звёздная империя (просто работает там всё через задницу). Скорее Гаррисон прошёлся больше по самому жанру космооперы: бюрократическим маразмам, выродившейся аристократии и нищете под лоском досталось не меньше, чем тупой военщине.
    • «Бесконечная война» Джо Холдемана — очень похоже, что тоже ему же.
    • Мини-само-полемика — в «Космическом кадете». Бравые космодесантники — тупое быдло недалёкие люди, тянущие ногу до пупа и любовно начищающие свои значки. А настоящая элита — самоограничивающиеся и непрерывно самообразовывающиеся кадеты (каждый из которых когда-нибудь достигнет такого совершенства, что объявит о своей готовности официально стать офицером — если, конечно, не погибнет героически раньше). Впрочем, вселенныя «Звёздного десанта» и «Космического кадета» — разные, скорее всего. Или же «Звёздный десант» существенно позже.
  • Брайанна Рид, «Ветви дуба» — с «50 оттенкам серого». Если «50 оттенков» — подчёркнуто антифеминистическое произведение, героиня которого ради любимого готова на всё, даже терпеть его далеко не безвредных тараканов в голове, то то, как героиня «Ветвей дуба» шпыняет любовника, вызывает разрыв шаблонов даже у иных сильных и независимых.
    • При этом, так как героиня, от лица которой ведется повествование (наверняка рассказ от первого лица — тоже «на тебе!» в сторону «Оттенков») — явный ненадёжный рассказчик, поначалу все выглядит так, будто герой — эдакий великолепный мерзавец: шовинист, неэтичный ученый, ловелас и позёр в одном флаконе. На поверку все оказывается несколько иначе.
  • Диккенс, начитавшись романтических «Разбойников» Шиллера + посмотрев мюзикловую адаптацию, решил изобразить жизнь воров и разбойников такой, какую ему рассказывали лондонские бедняки — с лохмотьями и страхом виселицы. Так на свет появился «Оливер Твист», о чём прямо говорится в начале произведения.
  • Джош Рейнольдс, «Апокалипсис» — с романом Дембски Боудена «Дар Императора». Диалог лояльного Несущего Слово про божественность Императора прямо полемизирует со словами Бьйорна в «Даре Императора» про то, что именно обожествление Императора сделало галактику 40К такой, какая она есть.
  • Драйзер, «Американская трагедия» — с целым направлением современной ему литературы, основным сюжетом в котором было обретение успеха молодым, красивым и талантливым, но бедным юношей через свадьбу с девушкой из богатой семьи. Полемизирует настолько успешно, что тема в американской литературе вскоре заглохла и более всерьёз не поднималась.
  • Жюль Верн, «Таинственный остров» — с «Робинзоном Крузо». Крузо натаскал с тонущего корабля уйму припасов и долгое время спокойно жил в одиночестве. В «Таинственном острове» у героев в инвентаре имеется собачий ошейник, пара карманных часов и блокнот (а также спичка, которая на время дала им огонь, и зёрнышко пшеницы); самое главное их богатство — они сами, их навыки, знания, отвага, трудолюбие и взаимовыручка. Имеющий всё необходимое для ведения хозяйства, но живущий в одиночестве Айртон в итоге одичал и сошел с ума. Конечно, им позже подкинут ящик с уймой необходимых вещей, но к тому времени они освоили металлургию. производство взрывчатки и уже замахнулись на огнестрел, и из содержимого ящика наибольшей и незаменимой ценностью они считали книги.
  • Карел Чапек, посмотрев пьесу о счастливых и бессмертных людях будущего, пришёл к выводу что человек не готов к бессмертию не только телом, но и разумом. И если разум не менять — бессмертие обернётся вечной скукой, а если менять — это будет уже не человек (по крайней мере, в теперешнем понимании этого слова). Так на свет появилось «Средство Макропулоса», о чем тоже говорится в предисловии.
  • Повесть Хайнлайна «Ковентри» — с рассказом Эдмонд Гамильтона «Остров безрассудных».
  • Майкл Муркок, «Элрик из Мелнибонэ» — с циклом Роберта Говарда о Конане.
  • Маркиз Альфонс Донасьен де Сад, «Жюстина, или Несчастная судьба добродетели» (1791 год) и Леопольд Риттер фон Захер-Мазох, «Венера в мехах» (1870 год). Произведения первого стали нарицательными для садизма, вторые — для мазохизма. И не только по отношению к половым партнёрам. С другой стороны, полемика только в стереотипах, а так деСадовская «мораль господ» — это банально делать то, что лично тебе взбрело в голову: захотел — огрел кнутом раба; захотел — себя самого; и то и другое в кайф.
  • Мигель Сервантес, «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» — с рыцарским романом как жанром.
  • Т. Пратчетт, «Равные права/Одинаковые обряды» — с «Волшебником Земноморья» У. Ле Гуин.
  • Уильям Голдинг, «Повелитель мух» — с «Коралловым островом» Роберта Баллантайна.
  • Филип Фармер, «Властелин Тигр» с «Тарзаном» Эдгара Райса Берроуза. Тщательно деконструируется всё, начиная с откровенно фантастической идеи о воспитании обезьянами (один из предшественников протагониста так и воспитывался) и кончая благородным дикарством — Рас циничен, брутален и склонен к промискуитету.
  • Ховард Джейкобсон, «Меня зовут Шейлок» — с пьесой Шекспира «Венецианский купец». Главный герой, арт-дилер Саймон Струлович, во многом похожий на ростовщика Шейлока из пьесы и переживающий уход дочери к бойфренду-неонацисту, встречает того самого Шейлока и приглашает его к себе домой, ища у него моральной поддержки.
  • «Хроникам Нарнии» повезло с полемистами:
    • «Тёмные начала». Если «Хроники» — забористо-христианская литература, то «Начала» — откровенно анти-христианская, исполненная в той же форме фэнтези. Если совсем честно, то как полемика персонально с Льюисом оно не блистает: Льюиса-то там и нет совсем, но автор говорил что-то на эту тему.
    • Лев Гроссман, «Волшебники» — причём отсылок гораздо больше. Полемика иного рода — все упоминания христианства из местной квази-Нарнии автор убрал (ну как убрал — два овна-близнеца вместо льва Аслана вполне прозрачный архетип), но по идее сказочной страны, где приключаются дети-попаданцы, жёстко проехался.
    • Нил Гейман, «Проблема Сьюзен» — рассказ в жанре тёмного фэнтези. Очень тёмного. Аслан — чудовище, не лучше Белой Колдуньи, и в конце они вдвоём пожирают детей Певенси.
    • Наталья Ипатова — «Нарния: Утраченные сказания». Жестокая и мрачная деконструкция понятно чего с рассмотрением «морального» горизонта оригинала с точки зрения живых людей. Нет, злобного пожирателя детей Аслана не будет — зато будет ограниченный ханжа и в общем-то мерзавец Льюис.
  • Эрнст Юнгер, «В стальных грозах» — с «На Западном фронте без перемен» Эриха Марии Ремарка. Тоже воспоминания ветерана ПМВ, но не умеренно левого интеллигента-пацифиста, а рыцаря крови, после войны ставшего ультралево-ультраправым политиком. Смертей, расчленёнки и прочего, характерного для окопной войны, контента здесь буквально в сотни раз больше чем у Ремарка, но атмосферы безысходности и депрессивности здесь нет. Более того — произведение оптимистично!

Сетевая литература

  • Старый Ирвин Эллисон, «Цветущая луна», все четыре тома, — в адрес Эммануэли и полемизирует с ней. О чём автор сам и откровенно пишет.

Фанфики

  • Фанфики Godunoff по «Гарри Поттеру» — демонстрация ничтожества канонного «волшебного мира».
  • Алекс Реут, «По эту сторону облаков». Тот же мир, что и в «За облаками» Макото Синкая и в чём-то похожая тройка героев, но они живут на советской стороне залива и вместо романтической истории шпионский боевик.
  • Цикл Анны Зиминой (Гореловой) с условным названием «Энни в Изумрудном городе» — зигзаг. По отношению к оригинальной декалогии Сергея Сухинова скорее «честный постканон», хотя автор не стесняется исправлять ряд её явных нестыковок и «идеологически» неприемлемых для себя моментов. Но с публикацией собственной авторской версии постканона (трилогия Сухинова «После битвы») у Зиминой становятся заметны прямые полемические отсылки к ней (в частности, в романах «Сапфировая корона», «Венец Принцессы Тьмы» и «Наследницы»).
  • Виктор Точинов, «Остров без сокровищ» — «криптоисследование» стивенсоновского «Острова сокровищ»: Хокинс-младший — «бой», но отнюдь не мальчик по возрасту; Хокинс-старший — контрабандист; Ливси — эмиссар Стюартов; Трелони — зиц-председатель, промотавший чужие средства; etc.
  • «Гарри Поттер и методы рационального мышления», конечно! Основная часть ситуаций обыграна зигзагом: что деконструировано с точки зрения здравого смысла, то вполне объяснимо исходными условиями в мире… вот только ради продвижения авторской идеи фикс в мир этот понапихано столько всякого барахла, что казалось бы, можно, как тому же Еськову, поменять всем героям имена — и сойдёт за вполне оригинальное произведение. Ан нет, в том-то и полемичность: если для некоторых героев (очевидно, сам Гарри и Том Реддл) характеры абсолютно другие, то почти все остальные работают именно на контрасте — или в сопоставлении — с оригинальной книгой. Крэббы с Гойлами, и Дамблдор с его грустной жанровой смекалкой и рассуждениями о Гэндальфе (самосравнениями практически ломает в этот момент четвёртую стену), Малфой, Гермиона, и все-все-все. И да, изменения в мире на Орлангуров всё-таки не тянут — это скорее новые подробности, чем другие правила бытия. Вы можете спокойно перенести всё необычное из ГПМРМ в оригинальную книгу — и мир не схлопнется и не рассыпется от нелогичности по швам. Не считая мелочей типа непостоянной трансфигурации, сущности дементоров, которые стали воплощениями Смерти, и отсутствия последствий для личности от создания каждого нового крестража.
  • «Голод Богов» Александра Розова. Продолжение «Трудно быть богом» и «Мира Полудня» в целом[4]. Оригинальный Румата никого не убивающий рыцарь в сияющих доспехах. В продолжении его доспехи проржавели, а от наивности не осталось и следа. ТББ говорит о единственно возможном историческом пути в который нельзя вмешиваться — ГБ говорит о необходимости откатить тысячелетнее средневековье даже если придётся идти по трупам. ТББ требует развивать технологии самостоятельно — ГБ не видит во внедрении технологий извне ничего плохого. Оригинал считает Предназначение высшей ценностью как отдельных людей (получающих его от учителей) так и целых народов, согласно ГБ же «Предназначение» не более чем вредный фетиш для людей и геморрой в масштабах цивилизации, заставляющий нести колоссальные издержки там, где нужно просто продолжать жить и делать практически полезные вещи. В продолжение предыдущего пункта-в оригинале застывшая негуманоидная цивилизация Леонидян считается тупиковой ветвью, в ГБ Леонидяне это сверхцивилизация, построенная без Предназначения, вдобавок предложившая (но не настаивавшая) избавить от этой проблемы и человечество-в результате чего первооткрыватель Горбовский в ужасе бежал от слишком развитых чужих и приложил все усилия для предотвращения её пристального исследования.
  • «Д’Артаньян — гвардеец кардинала» Бушкова по отношению к «Трём мушкетёрам» Дюма. Акцентируется не слишком завуалированный у Дюма факт, что Ришельё и его гвардейцы действуют во благо Франции, а мушкетёры — скорее наоборот.
    • Автор намеренно поменял ролями Миледи и Констанцию. Именно последняя здесь проявляет себя как хитрая агентесса спецслужб и коварная отравительница. Что, правда, не помешало и леди Винтер побыть крутой агентессой, к тому же ещё и недурным бойцом. Более того, поскольку мир позиционируется не как альтернативная вселенная, а как альтернативное развитие событий в том же сеттинге, то бэкграунд леди Винтер в нём подразумевается, только не разоблачён, как не разоблачён в каноне бэкграунд Констанции.
    • Самое интересное, что один из ключевых эпизодов (обнаружение графом клейма на плече жены) имел место действительно с Рошфором. Правда историчность самого Рошфора под вопросом.
      • «О чем молчал Атос» К. Костина — эссе по «Трём мушкетерам» полемизирует уже с проришельевским восприятием романа Дюма и с традицией, которую представляет «Д’Артаньян — гвардеец кардинала».
  • Джин Рис, «Широкое Саргассово море» — антиколониало-феминистический приквел к «Джейн Эйр» от лица безумной жены Рочестера Берты, в котором именно муж свёл её с ума.
  • Серьёзный фанфик по цветным пони под названием «Дружба — это оптимум» и ответный фанфик «Caelum Est Conterrens», признанный брони-фэндомом чем-то вроде «Гарри Поттера и МРМ» для вселенной пони. Деконструкция идеи попаданчества в Эквестрию и «Эквестрийского синдрома», то есть — желания многих брони сбежать в страну пони из реально-серого мира, рассуждения о человеческой сути бытия и о жизни в золотой клетке в наличии.
    • Один из символов и самых жутких проявлений упомянутого выше эскапизма в поней — сеттинг «Бюро конверсии», наиболее примечательный именно этим и как раз ворохом рекурсивных фанфиков, где пони-которые-лучше-людей оказываются обыкновенными захватчиками.
    • Fallout: Equestria по тем же пони стал целым подфандомом, и в нём периодически кому-нибудь да не нравится героичность героев оригинала, в результате чего существует куча фанфиков с претензией на полемику. Но у большинства всё равно получаются в основе своей те же путешествующие по пустоши лесбокобылы, как у Сомбера с «Проектом Гореизонты».
    • Ещё интересный экземпляр пони-фикшена — «Смертные». Далеко не такой меметичный, как предыдущие, но написанный ещё одним адептом LessWrong и берущийся за одну из причин раскола вокруг финала третьего сезона (величайшего во всём фандоме) — превращение Твайлайт Спаркл в предположительно бессмертного аликорна. По этому поводу существует ворох однотипных рассказов и немелкое количество фанарта, сводящихся либо к простому утверждению того, что Твайлайт переживёт своих друзей и будет страдать, либо к совершению ей в сущности самоубийства или же мести Селестии за причинение сей несправедливости. И в то время как все они просто принимают такой расклад как должное, этот показывает, кому и что кто-либо должен.
  • «Змеиное молоко» М. Успенского — фанфик на «Парня из преисподней» Стругацких. Если коротко: революция — это плохо, любой террор против неё — это хорошо. Главный герой перевёрнут с ног на голову. Простой солдат Гаг — на самом деле наследный принц герцогства Алайского; земные прогрессоры остановили войну — принц её выиграл, а потом примирил две воюющих державы династическим браком, и даже ни единого диссидента не казнил. И даже инвалид, которого Гаг в оригинале побил, оказывается шпионом Гиганды, и одной диверсией ставит Землю в коленно-локтевую позу.
  • Михаил Харитонов, «Факап». Также антифанфик по творчеству Стругацких, в основном по «Миру Полудня», к которому автор умело приплетает почти все основные произведения братьев. Истолковывает факты о «Мире Полудня» так, что земная цивилизация предстает как весьма авторитарная система, которой из-за кулис рулят прежде всего спецслужбы и тайные общества. Могущество спецслужб в немалой степени построено на манипуляциях с памятью: практически любой сотрудник не может быть уверен, в каких операциях он принимал участие, потому что воспоминания о многих из них блокируются «во избежание», а уж постороннему попасть под чистку памяти легче лёгкого. В финале выясняется, что вся земная цивилизация — криптоколония Тагоры. Тексты оригинальных произведений вывернуты так, что изложенные в них факты либо приобретают совсем иной смысл, либо представляют собой изложение с точки зрения человека некомпетентного или злонамеренно вводящего читателя в заблуждение. Или и то, и другое. Написано все очень аккуратно и только при отличном знании произведений Стругацких можно вспомнить элементы не укладывающиеся в концепцию фанфика.
  • «НЕЧТОжества» — рассказ П. Уоттса в противовес фильму «Нечто» (фильм снят по рассказу Д. Кэмпбелла «Кто идёт?», но Уоттс основывается на экранизации, а не на оригинальном рассказе). В рассказе мотивы пришельца переворачиваются с ног на голову. На самом деле, такая форма как у него, практически бессмертная, способная к неограниченному накоплению и передаче знаний — единственная, доселе известная ему во вселенной для всех разумных существ, если тут применимо слово «всех». Направленную на него агрессию он вначале воспринимает как агрессию «коллективного разума» Земли на совершенно невинное, по его понятиям, «слияние» (что с точки зрения землян выглядело как пожирание человека бесформенным инопланетным монстром). Пришелец же поначалу вообще не понял, что люди разумны, так как форма хранения информации в человеческом мозге была ему непривычна и первое время — недоступна. Осознав в конечном итоге, что каждый человек — отдельная индивидуальность, в принципе неспособная к слиянию, а значит и подлинному взаимопониманию с другими, мучимая травмами, болезнями и страхом смерти, пришелец приходит в ужас и испытывает к столь убогим существам глубокое сочувствие. И кстати, намерен помочь человечеству в решении этой проблемы. Нет, МакРиди не удалось его убить.
  • «Правда ситхов», рассказ Юдковского в сеттинге Звёздных Войн. Палпатин искушает Энакина Скайуокера, объясняя ему, что не существует никакой Светлой стороны Силы. Сила, она же Тёмная сторона — едина. Джедай — это ситх, который отрицает свою истинную природу и ограничивает свою мощь. Орден Джедаев нужен только для того, чтобы сдерживать осознающих себя ситхов.
    • С некоторой натяжкой подобное уже высказывалось в Расширенной Вселенной, но не отождествление всего с Тёмной стороной (на то Палыч и манипулятивный мерзавец) — неоднократно озвучивался некоторыми персонажами мнение, что по факту никаких сторон Силы нет и отличие скорее в философии. К примеру в подобное верили последователи Потенциума.
  • «Серая Зона», «Флеш-драйв» (часть произведения) — антифанфик на «Звёздный крейсер „Галактика“».
  • Сергей Лукьяненко, «Размышления об истинной сущности так называемых джедаев». Полемизирует первый эпизод «ЗВ», выставляя джедаев простыми наёмниками-«решалами».
  • Большинство изданных в России фанфиков по Толкину утверждает, что «Профессор был не прав!» Самый яркий пример — «Чёрная книга Арды», где Ниэнна назначила толкиновского бога-творца Эру Илуватара злодеем, а дьявола-Мелькора — героем вроде Прометея. Продолжение ЧКА, написанное Иллет, получилось полемикой с полемикой.
    • «Последний кольценосец» Еськова — в духе криптоистории. «Нэ так всё было, савсэм нэ так», и Мордор был великой техногенной цивилизацией, а Арагорн — самозванцем, авантюристом и некромантом! Сам Еськов сравнивает «Последний Кольценосец» с «Загадкой Прометея» Мештерхази.
    • С сильно прикрученным фитильком — «Кольцо Тьмы» Перумова. Автор не утверждает, что Профессор всё наврал, все события оригинала признаёт, да и воюют герои, в общем-то, за ту же сторону, что и у Профессора. Но у него есть дополнения к сеттингу — не упомянутые у Толкина боги и страны — а главное, расхождения в моральных трактовках. Книга намекает, что после победы светлые устроили тёмным, особенно оркам, тот ещё геноцид, и их желание отомстить эльфам и Западу можно понять, хоть и не одобрить. Главные злодеи показаны достойными противниками, а не исчадиями зла, и главные герои нередко обмениваются с ними жестами доброй воли — что Толкин вряд ли бы одобрил.
  • И ещё про Стругацких — «Чёрная пешка» Лукьянова по мотивам ненаписанного «Белого ферзя». Основная идея: ради блага государства можно массово творить любые гнусности и зверства, и это правильно. Речь о системе, которая решила записать все агрессивные асоциальные элементы в военных, создать им жертв за пределами своего государства и разрешить делать с ними что угодно (а со своими — ни-ни под угрозой строжайших и неотвратимых наказаний). Всë для того, чтобы остальная часть общества, изолированная от «военного» пояса, могла жить в практически идеальном государстве (которое есть жёсткая кастовая система, где из одного класса в другой пройти нельзя, оппозиция тупо высылается, а прогресс подменён на поддерживаемое с трудом самовоспроизведение ресурсов. По сути, идеальная фашистская утопия без концлагерей, но с высылкой, сегрегацией и легализованной армией садистов, на хотелки которой тратятся нехилые деньги). В этом плане интересна эволюция взглядов главного героя, внедрённого в Островную империю и видевшего обе еë стороны.
  • «Эпизод 1: Как это было» — не очень большое произведение по «ЗВ», рассказывающее о том, как исковеркал историческую истину корускантский Голливуд. Блокада Набу, например, оказывается, была вовсе не из-за пошлин на торговлю, а по поводу дележа прибыли от наркоторговли.
  • Два, с позволения сказать, стиха, один на русском («Хохол останется хохлом…»), другой — его полемический и пародийный «перевод» на украинский («Кацапи»). Оба креатива приписываются Тарасу Шевченко, дополнительное ведро маразма, что некоторые в это верят (а второй принимают за чистую монету, а не за высмеивание первого).

Примечания

  1. ↑ Ну или просто оказывает обычное уважение, которое не особо встречается у других народов, где женщина считается ниже мужчины и чётко разграничены роли: женщина и кошка — хозяева в доме, мужчина и собака — хозяева во дворе дома. Как в мире Конана и нашем с вами мире, например.
  2. ↑ Схожая концепция показана и в романа В. Жукова и С. Житомирского Будь проклята, Атлантида! Там тоже у неолитических племен принят матриархат, женщины выбирают себе мужей — и выбирают, как правило, серьёзно и навсегда. Правят женщины, а на случай войны есть военные вожди (то есть положение мужчин отнюдь не принижено). А юношей, не прошедших посвящение, вообще как мужчин никто не воспринимает, даже ровесницы, не говоря уж о Матерях.
  3. ↑ В смысле «Сосна и Ива»
  4. ↑ Завязка: Айзек Бромберг сообщает Антону «Кира жива». Антон незаконно возвращается в Арканар и собственными глазами увидев во что его превратили средневековые мракобесы оставаться в стороне уже не может.