Изменения

** Квартира Мармеладовых: «Огарок освещал беднейшую комнату шагов в десять длиной; всю ее было видно из сеней. Все было разбросано и в беспорядке, в особенности разное детское тряпье. Через задний угол была протянута дырявая простыня. За нею, вероятно, помещалась кровать. В самой же комнате было всего только два стула и клеенчатый очень ободранный диван, перед которым стоял старый кухонный сосновый стол, некрашеный и ничем не покрытый. На краю стола стоял догоравший сальный огарок в железном подсвечнике. Выходило, что Мармеладов помещался в особой комнате, а не в углу, но комната его была проходная. Дверь в дальнейшие помещения или клетки …была приотворена. Там было шумно и крикливо…»

** Квартира Мармеладовых: «Огарок освещал беднейшую комнату шагов в десять длиной; всю ее было видно из сеней. Все было разбросано и в беспорядке, в особенности разное детское тряпье. Через задний угол была протянута дырявая простыня. За нею, вероятно, помещалась кровать. В самой же комнате было всего только два стула и клеенчатый очень ободранный диван, перед которым стоял старый кухонный сосновый стол, некрашеный и ничем не покрытый. На краю стола стоял догоравший сальный огарок в железном подсвечнике. Выходило, что Мармеладов помещался в особой комнате, а не в углу, но комната его была проходная. Дверь в дальнейшие помещения или клетки …была приотворена. Там было шумно и крикливо…»

* «[[Les Misérables|Отверженные]]» — каморка Тенардье. «Мариус был беден, и комната его была убога, но бедность его была благородна, под стать ей была опрятна и его мансарда. А жилье, куда проник его взгляд, было отвратительно смрадное, запачканное, загаженное, темное, гадкое. Соломенный стул, колченогий стол, битые склянки, две неописуемо грязные постели по углам — вот и вся мебель, четыре стеклышка затянутого паутиной слухового оконца — вот и все освещение. Дневных лучей через оконце проникало как раз столько, сколько нужно для того, чтобы человеческое лицо казалось лицом призрака. Стены были словно изъязвлены — все в струпьях и рубцах, как лицо, обезображенное ужасной болезнью. Сырость сочилась из них, подобно гною. Всюду виднелись начерченные углем непристойные рисунки. В комнате, снимаемой Мариусом, был, правда, выщербленный, но все же кирпичный пол, а тут не было ни плиток, ни дощатого настила, ходили прямо по почерневшей известке На этой неровной, густо покрытой въевшейся пылью поверхности, нетронутость которой щадил только веник, причудливыми созвездиями располагались старые башмаки, домашние туфли, замызганное тряпье, впрочем, в комнате был камин, потому-то она и сдавалась за сорок франков в год. А в камине можно было увидеть все что угодно: жаровню, кастрюлю, сломанные доски, лохмотья, свисавшие с гвоздей, птичью клетку, золу и даже еле теплившееся пламя. Уныло чадили две головни. Еще страшнее чердак этот выглядел оттого, что он был огромен. Всюду выступы, углы, черные провалы, стропила, какие-то заливы, мысы, ужасные, бездонные ямы в закоулках, где, казалось, должны были таиться пауки величиной с кулак, мокрицы длиной в ступню, а может быть, даже и человекообразные чудовища.»

* «[[Les Misérables|Отверженные]]» — каморка Тенардье. «Мариус был беден, и комната его была убога, но бедность его была благородна, под стать ей была опрятна и его мансарда. А жилье, куда проник его взгляд, было отвратительно смрадное, запачканное, загаженное, темное, гадкое. Соломенный стул, колченогий стол, битые склянки, две неописуемо грязные постели по углам — вот и вся мебель, четыре стеклышка затянутого паутиной слухового оконца — вот и все освещение. Дневных лучей через оконце проникало как раз столько, сколько нужно для того, чтобы человеческое лицо казалось лицом призрака. Стены были словно изъязвлены — все в струпьях и рубцах, как лицо, обезображенное ужасной болезнью. Сырость сочилась из них, подобно гною. Всюду виднелись начерченные углем непристойные рисунки. В комнате, снимаемой Мариусом, был, правда, выщербленный, но все же кирпичный пол, а тут не было ни плиток, ни дощатого настила, ходили прямо по почерневшей известке На этой неровной, густо покрытой въевшейся пылью поверхности, нетронутость которой щадил только веник, причудливыми созвездиями располагались старые башмаки, домашние туфли, замызганное тряпье, впрочем, в комнате был камин, потому-то она и сдавалась за сорок франков в год. А в камине можно было увидеть все что угодно: жаровню, кастрюлю, сломанные доски, лохмотья, свисавшие с гвоздей, птичью клетку, золу и даже еле теплившееся пламя. Уныло чадили две головни. Еще страшнее чердак этот выглядел оттого, что он был огромен. Всюду выступы, углы, черные провалы, стропила, какие-то заливы, мысы, ужасные, бездонные ямы в закоулках, где, казалось, должны были таиться пауки величиной с кулак, мокрицы длиной в ступню, а может быть, даже и человекообразные чудовища.»

* Панас Мирный, «Хіба ревуть воли, як ясла повні?» — впечатления Максима-Махамеда от первой ночевки в русской деревне: «{{перевод|От розвели їх по кватирях. Максим аж спльовував… Таркани, прусаки<ref>То есть, тараканы как чёрные, так и рыжие</ref>, стоноги снували скрізь по стінах, та було їх і в страві, і в квасі. У хаті — не виметено, смітник по коліна, несло од його чимсь смердючим; під сволоком лави, де на його стороні зайві горшки ховають, тут були замість ліжка… Світили в хаті не смальцем або олією, а якимись тонкими лучинами… Дим з печі валив прямо на хату, — бо хата без димаря, — давив у горлі, різав очі… Максим не поліз на „палаті“; страшно йому було прилягти і в тій багнюці, що на долівці. Він за цілу ніч не прилягав; з хати ходив надвір, знадвору — в хату; смоктав люльку (бо хазяїн прохав, щоб не курив у хаті) та лаяв кацапів і кацапщину…|Вот и развели их по квартирам. Максим даже сплюнул... Тараканы, пруссаки, тысяченожки сновали по стенам, попадались и в еде, и в квасе. В хате - не выметено, мусора по колено, несло от него чем-то вонючим; лавки под антресолью, под какие в его краях только горшки прячут, тут были вместо кровати... Светили в хате не смальцем и не маслом, а какими-то тонкими лучинами... Дым из печи валил прямо в хату - хата была без дымохода, - давил в горле, резал глаза... Максим не полез на "полати"; страшно ему было прилечь и в той грязи, что была на полу. Он за всю ночь так и не прилёг; из хаты выходил наружу, снаружи - в хату, мусолил трубку (ибо хозяин просил не курить в хате), да бранил кацапов и кацапщину...}}»

* Панас Мирный, «{{перевод|Хіба ревуть воли, як ясла повні|Ревут ли волы, когда ясли полны}}?» — впечатления Максима-Махамеда от первой ночевки в русской деревне: «{{перевод|От розвели їх по кватирях. Максим аж спльовував… Таркани, прусаки<ref>То есть, тараканы как чёрные, так и рыжие</ref>, стоноги снували скрізь по стінах, та було їх і в страві, і в квасі. У хаті — не виметено, смітник по коліна, несло од його чимсь смердючим; під сволоком лави, де на його стороні зайві горшки ховають, тут були замість ліжка… Світили в хаті не смальцем або олією, а якимись тонкими лучинами… Дим з печі валив прямо на хату, — бо хата без димаря, — давив у горлі, різав очі… Максим не поліз на „палаті“; страшно йому було прилягти і в тій багнюці, що на долівці. Він за цілу ніч не прилягав; з хати ходив надвір, знадвору — в хату; смоктав люльку (бо хазяїн прохав, щоб не курив у хаті) та лаяв кацапів і кацапщину…|Вот и развели их по квартирам. Максим даже сплюнул... Тараканы, пруссаки, тысяченожки сновали по стенам, попадались и в еде, и в квасе. В хате - не выметено, мусора по колено, несло от него чем-то вонючим; лавки под антресолью, под какие в его краях только горшки прячут, тут были вместо кровати... Светили в хате не смальцем и не маслом, а какими-то тонкими лучинами... Дым из печи валил прямо в хату - хата была без дымохода, - давил в горле, резал глаза... Максим не полез на "полати"; страшно ему было прилечь и в той грязи, что была на полу. Он за всю ночь так и не прилёг; из хаты выходил наружу, снаружи - в хату, мусолил трубку (ибо хозяин просил не курить в хате), да бранил кацапов и кацапщину...}}»

** Там же — украинская нищета: хата спившегося чиновника Пороха. «{{перевод|Хата вдарила Чіпці в вічі своєю неохайністю. Стіни пооблупувані, чорні, аж поцвіли; долівка була колись на помості, — тепер тільки недоколоті під стінами дошки про те нагадували; посеред хати вибої, повні сміття; вікна темні, аж чорнувато-зелені, пропускали в хату якийсь темний світ. Гидко, непривітно! У самому кутку, на покуті, стояв невеличкий стіл з двох дощок, на палець одна од другої…|Дом ударил Чипке в глаза своей неаккуратностью. Стены потрескавшиеся, черные, даже поцвели; пол был когда-то на помосте, теперь только недоколотые под стенами доски о том напоминали; посреди дома выбоины, полные мусора; окна темные, черновато-зеленые, пропускали в дом какой-то темный свет. Гадко, неприветливо! В самом углу стоял небольшой стол из двух досок, на палец одна от другой…»

** Там же — украинская нищета: хата спившегося чиновника Пороха. «{{перевод|Хата вдарила Чіпці в вічі своєю неохайністю. Стіни пооблупувані, чорні, аж поцвіли; долівка була колись на помості, — тепер тільки недоколоті під стінами дошки про те нагадували; посеред хати вибої, повні сміття; вікна темні, аж чорнувато-зелені, пропускали в хату якийсь темний світ. Гидко, непривітно! У самому кутку, на покуті, стояв невеличкий стіл з двох дощок, на палець одна од другої…|Дом ударил Чипке в глаза своей неаккуратностью. Стены потрескавшиеся, черные, даже поцвели; пол был когда-то на помосте, теперь только недоколотые под стенами доски о том напоминали; посреди дома выбоины, полные мусора; окна темные, черновато-зеленые, пропускали в дом какой-то темный свет. Гадко, неприветливо! В самом углу стоял небольшой стол из двух досок, на палец одна от другой…»

* «[[Незнайка на Луне]]» — Спрутс (впоследствии с примкнувшим к нему Жулио) устраивает предмет этой статьи в собственном особняке.

* «[[Незнайка на Луне]]» — Спрутс (впоследствии с примкнувшим к нему Жулио) устраивает предмет этой статьи в собственном особняке.

{{stub}}

{{stub}}

{{Nav/BeautifulTerrible}}

{{Nav/BeautifulTerrible}}