Изменения

** По советскому канону, положительному герою не полагается слуга, так что Фелима О`Нила из сюжета вырезали.

** По советскому канону, положительному герою не полагается слуга, так что Фелима О`Нила из сюжета вырезали.

** Постановщик — ещё раз тот же самый Вайншток! Да он просто специалист по тропу!

** Постановщик — ещё раз тот же самый Вайншток! Да он просто специалист по тропу!

* «Крыса на подносе» Тутышкина. У Аверченко не было рассуждений про модность «современного искусства» на, о ужас, Западе — при Аверченко [[Россия — часть Запада|Россия сама была частью Запада]].

* «Крыса на подносе» Тутышкина. У Аверченко не было рассуждений про модность «современного искусства» на, о ужас, Западе — при Аверченко [[Россия — часть Запада|Россия сама была частью Запада]].

* «[[Солярис]]» Тарковского. Станислав Лем без прикрас назвал режиссера дураком после просмотра. Писателя возмутила, во-первых, абсолютно лишняя слезогонка, а во-вторых — открытая полемика Тарковского с его книгой. Лем через своё произведение пытался донести до читателя мысль, что Космос — это потрясающее, удивительное и опасное место, где человеческие мерки неприемлемы. Если человек хочет изучать Космос — он должен оставить свой антропоцентризм на Земле. А что пытался донести до зрителя Тарковский? Космос — опасное и враждебное человеку место. Нечего нам там делать — лучше останемся на Земле, среди родных берёзок…<ref>Вот слова самого Станислава Лема: ''«К этой экранизации я имею очень принципиальные претензии. Во-первых, мне бы хотелось увидеть планету Солярис, но, к сожалению, режиссер лишил меня этой возможности, так как снял камерный фильм. А во-вторых (и это я сказал Тарковскому во время одной из ссор), он снял совсем не „Солярис“, а „Преступление и наказание“. Ведь из фильма следует только то, что этот паскудный Кельвин довел бедную Хари до самоубийства, а потом по этой причине терзался угрызениями совести, которые усиливались ее появлением, причем появлением в обстоятельствах странных и непонятных. Этот феномен очередных появлений Хари использовался мною для реализации определенной концепции, которая восходит чуть ли не к Канту. Существует ведь Ding an sich, непознаваемое, Вещь в себе, Вторая сторона, пробиться к которой невозможно. И это в моей прозе было совершенно иначе воплощено и аранжировано… А совсем уж ужасным было то, что Тарковский ввел в фильм родителей Кельвина, и даже какую-то его тетю. Но прежде всего — мать, а „мать“ — это „Россия“, „Родина“, „Земля“. Это меня уже порядочно рассердило. Были мы в тот момент как две лошади, которые тянут одну телегу в разные стороны… В моей книге необычайно важной была сфера рассуждений и вопросов познавательных и эпистемологических, которая тесно связана с соляристической литературой и самой сущностью соляристики, но, к сожалению, фильм был основательно очищен от этого. Судьбы людей на станции, о которых мы узнаем только в небольших эпизодах при очередных наездах камеры, — они тоже не являются каким-то экзистенциальным анекдотом, а большим вопросом, касающимся места человека во Вселенной, и так далее. У меня Кельвин решает остаться на планете без какой-либо надежды, а Тарковский создал картину, в которой появляется какой-то остров, а на нем домик. И когда я слышу о домике и острове, то чуть ли не выхожу из себя от возмущения. Тот эмоциональный соус, в который Тарковский погрузил моих героев, не говоря уже о том, что он совершенно ампутировал „сциентистский пейзаж“ и ввел массу странностей, для меня совершенно невыносим»''.</ref> Но это ещё не идеология. Идеология включается, когда Тарковский напрямую сравнивает учёного, порывающего с земными радостями во имя науки и знаний, с библейским блудным сыном, покинувшим отчий дом ради пьянства и блуда.

* «[[Солярис]]» Тарковского. Станислав Лем без прикрас назвал режиссера дураком после просмотра. Писателя возмутила, во-первых, абсолютно лишняя слезогонка, а во-вторых — открытая полемика Тарковского с его книгой. Лем через своё произведение пытался донести до читателя мысль, что Космос — это потрясающее, удивительное и опасное место, где человеческие мерки неприемлемы. Если человек хочет изучать Космос — он должен оставить свой антропоцентризм на Земле. А что пытался донести до зрителя Тарковский? Космос — опасное и враждебное человеку место. Нечего нам там делать — лучше останемся на Земле, среди родных берёзок…<ref>Вот слова самого Станислава Лема: ''«К этой экранизации я имею очень принципиальные претензии. Во-первых, мне бы хотелось увидеть планету Солярис, но, к сожалению, режиссер лишил меня этой возможности, так как снял камерный фильм. А во-вторых (и это я сказал Тарковскому во время одной из ссор), он снял совсем не „Солярис“, а „Преступление и наказание“. Ведь из фильма следует только то, что этот паскудный Кельвин довел бедную Хари до самоубийства, а потом по этой причине терзался угрызениями совести, которые усиливались ее появлением, причем появлением в обстоятельствах странных и непонятных. Этот феномен очередных появлений Хари использовался мною для реализации определенной концепции, которая восходит чуть ли не к Канту. Существует ведь Ding an sich, непознаваемое, Вещь в себе, Вторая сторона, пробиться к которой невозможно. И это в моей прозе было совершенно иначе воплощено и аранжировано… А совсем уж ужасным было то, что Тарковский ввел в фильм родителей Кельвина, и даже какую-то его тетю. Но прежде всего — мать, а „мать“ — это „Россия“, „Родина“, „Земля“. Это меня уже порядочно рассердило. Были мы в тот момент как две лошади, которые тянут одну телегу в разные стороны… В моей книге необычайно важной была сфера рассуждений и вопросов познавательных и эпистемологических, которая тесно связана с соляристической литературой и самой сущностью соляристики, но, к сожалению, фильм был основательно очищен от этого. Судьбы людей на станции, о которых мы узнаем только в небольших эпизодах при очередных наездах камеры, — они тоже не являются каким-то экзистенциальным анекдотом, а большим вопросом, касающимся места человека во Вселенной, и так далее. У меня Кельвин решает остаться на планете без какой-либо надежды, а Тарковский создал картину, в которой появляется какой-то остров, а на нем домик. И когда я слышу о домике и острове, то чуть ли не выхожу из себя от возмущения. Тот эмоциональный соус, в который Тарковский погрузил моих героев, не говоря уже о том, что он совершенно ампутировал „сциентистский пейзаж“ и ввел массу странностей, для меня совершенно невыносим»''.</ref> Но это ещё не идеология. Идеология включается, когда Тарковский напрямую сравнивает учёного, порывающего с земными радостями во имя науки и знаний, с библейским блудным сыном, покинувшим отчий дом ради пьянства и блуда.