Изменения

И ещё он [[Наглая ложь|врал]]. [[Патологический лжец|О, как он врал]]! [[Остап Бендер]] побелел бы от зависти. Правда, не сам по себе: городничий [[Проболтаться по пьяни|подпоил его, чтобы тот сболтнул]], с какой целью приехал — а вместо этого получил [[Словесный понос от сыворотки правды|поток фантастики]]. И это надо процитировать полностью. Причём [[слово Божие|сам Гоголь]] говорит, что [[Поверил в собственную ложь|Хлестаков искренне верил]] в свои слова.

И ещё он [[Наглая ложь|врал]]. [[Патологический лжец|О, как он врал]]! [[Остап Бендер]] побелел бы от зависти. Правда, не сам по себе: городничий [[Проболтаться по пьяни|подпоил его, чтобы тот сболтнул]], с какой целью приехал — а вместо этого получил [[Словесный понос от сыворотки правды|поток фантастики]]. И это надо процитировать полностью. Причём [[слово Божие|сам Гоголь]] говорит, что [[Поверил в собственную ложь|Хлестаков искренне верил]] в свои слова.

"Вы, может быть, думаете, что я только переписываю; нет, начальник отделения со мной на дружеской ноге. Этак ударит по плечу: «Приходи, братец, обедать!» Я только на две минуты захожу в департамент, с тем только, чтобы сказать: «Это вот так, это вот так!» А там уж чиновник для письма, этакая крыса, пером только — тр, тр… пошел писать. Хотели было даже меня коллежским асессором сделать, да, думаю, зачем. И сторож летит еще на лестнице за мною со щеткою: «Позвольте, Иван Александрович, я вам, говорит, сапоги почищу». Я не люблю церемонии. Напротив, я даже стараюсь всегда проскользнуть незаметно. Но никак нельзя скрыться, никак нельзя! Только выйду куда-нибудь, уж и говорят: «Вон, говорят, Иван Александрович идет!» А один раз меня приняли даже за главнокомандующего: солдаты выскочили из гауптвахты и сделали ружьем. После уже офицер, который мне очень знаком, говорит мне: «Ну, братец, мы тебя совершенно приняли за главнокомандующего». С хорошенькими актрисами знаком. Я ведь тоже разные водевильчики… Литераторов часто вижу. С Пушкиным на дружеской ноге. Бывало, часто говорю ему: «Ну что, брат Пушкин?» — «Да так, брат, — отвечает, бывало, — так как-то всё…» Большой оригинал. Моих много есть сочинений: «Женитьба Фигаро», «Роберт-Дьявол», «Норма». Уж и названий даже не помню. И всё случаем: я не хотел писать, но театральная дирекция говорит: «Пожалуйста, братец, напиши что-нибудь». Думаю себе: «Пожалуй, изволь, братец!» И тут же в один вечер, кажется, всё написал, всех изумил. У меня легкость необыкновенная в мыслях. Все это, что было под именем барона Брамбеуса, «Фрегат „Надежды“» и «Московский телеграф»… все это я написал. Я ведь тоже балы даю. На столе [[Смехотворно высокая цена|арбуз — в семьсот рублей]]<ref>Что такое тогдашний рубль? На копейку можно было сытно пообедать, если без затей. Хотя покупательная способность различается по времени радикально, от географического положения также зависит — цены в Новгороде, Москве и Казани были весьма разными. Во взвешенном пересчете к концу Империи копейка стоила около 5-6 современных рублей. В седой истории — да, были времена, когда копейка чеканилась из серебра и позволяла пообедать даже с затеями (без затей это где-то на осьмушку-четвертушку). Так что пресловутая корова-за-рубль — правда, как и то, что на зарплату примерно в 15 рублей жить было предельно тоскливо и буквально голодно. Просто разное пространство-время. Чиновники верят выдумкам Хлестакова, но [[обоснуй|откуда им знать, как]] там столичный бомонд развлекается? Может, действительно какие-то эксклюзивные арбузы из-за бугра выписывают. Простой луковый суп стоимостью с новенький спорткар, например, и сегодня реальность, если его готовил шеф уровня покойного [[Потрясающий повар|Поля Бокюза]].</ref> арбуз. Суп в кастрюльке прямо на пароходе приехал из [[Увидеть и умереть|Париж]]а; откроют крышку — пар, которому подобного нельзя отыскать в природе. Я всякий день на балах. Там у нас и вист свой составился: министр иностранных дел, французский посланник, английский, немецкий посланник и я. И уж так уморишься играя, что просто ни на что не похоже. Как взбежишь по лестнице к себе на четвертый этаж — скажешь только кухарке: «На, Маврушка, шинель…» Что ж я вру — я и позабыл, что живу в бельэтаже. У меня одна лестница стоит… А любопытно взглянуть ко мне в переднюю, когда я еще не проснулся: графы и князья толкутся и жужжат там, как шмели, только и слышно: ж… ж… ж… Иной раз и министр… Мне даже на пакетах пишут: «ваше превосходительство». Один раз я даже управлял департаментом. И странно: директор уехал, — куда уехал, неизвестно. Ну, натурально, пошли толки: как, что, кому занять место? Многие из генералов находились охотники и брались, но подойдут, бывало, — нет, мудрено. Кажется, и легко на вид, а рассмотришь — просто черт возьми! После видят, нечего делать, — ко мне. И в ту же минуту по улицам курьеры, курьеры, курьеры… можете представить себе, тридцать пять тысяч одних курьеров! Каково положение? — я спрашиваю. «Иван Александрович, ступайте департаментом управлять!» Я, признаюсь, немного смутился, вышел в халате: хотел отказаться, но думаю: дойдет до государя, ну да и послужной список тоже… «Извольте, господа, я принимаю должность, я принимаю, говорю, так и быть, говорю, я принимаю, только уж у меня: ни, ни, ни!.. Уж у меня ухо востро! уж я…» И точно: бывало, как прохожу через департамент, — просто землетрясенье, все дрожит и трясется, как лист. О! я шутить не люблю. Я им всем задал острастку. Меня сам Государственный совет боится. Да что в самом деле? Я такой! я не посмотрю ни на кого… я говорю всем: «Я сам себя знаю, сам». Я везде, везде. Во дворец всякий день езжу. Меня завтра же произведут сейчас в фельдмарш… (Поскальзывается и [[Мордой в салат|чуть-чуть не шлепается на пол]])".

''Вы, может быть, думаете, что {{перевод|я только переписываю|Четырнадцатый класс по Табели о рангах}}; нет, начальник отделения со мной на дружеской ноге. Этак ударит по плечу: «Приходи, братец, обедать!» Я только на две минуты захожу в департамент, с тем только, чтобы сказать: «Это вот так, это вот так!» А там уж чиновник для письма, этакая крыса, пером только — тр, тр… пошел писать. Хотели было даже меня {{перевод|коллежским асессором|Восьмой класс по Табели о рангах}} сделать, да, думаю, зачем. И сторож летит еще на лестнице за мною со щеткою: «Позвольте, Иван Александрович, я вам, говорит, сапоги почищу». Я не люблю церемонии. Напротив, я даже стараюсь всегда проскользнуть незаметно. Но никак нельзя скрыться, никак нельзя! Только выйду куда-нибудь, уж и говорят: «Вон, говорят, Иван Александрович идет!» А один раз меня приняли даже за главнокомандующего: солдаты выскочили из гауптвахты и сделали ружьем. После уже офицер, который мне очень знаком, говорит мне: «Ну, братец, мы тебя совершенно приняли за главнокомандующего». С хорошенькими актрисами знаком. Я ведь тоже разные водевильчики… Литераторов часто вижу. С Пушкиным на дружеской ноге. Бывало, часто говорю ему: «Ну что, брат Пушкин?» — «Да так, брат, — отвечает, бывало, — так как-то всё…» Большой оригинал. Моих много есть сочинений: «Женитьба Фигаро», «Роберт-Дьявол», «Норма». Уж и названий даже не помню. И всё случаем: я не хотел писать, но театральная дирекция говорит: «Пожалуйста, братец, напиши что-нибудь». Думаю себе: «Пожалуй, изволь, братец!» И тут же в один вечер, кажется, всё написал, всех изумил. У меня легкость необыкновенная в мыслях. Все это, что было под именем барона Брамбеуса, «Фрегат „Надежды“» и «Московский телеграф»… все это я написал. Я ведь тоже балы даю. На столе [[Смехотворно высокая цена|арбуз — в семьсот рублей]]''<ref>Что такое тогдашний рубль? На копейку можно было сытно пообедать, если без затей. Хотя покупательная способность различается по времени радикально, от географического положения также зависит — цены в Новгороде, Москве и Казани были весьма разными. Во взвешенном пересчете к концу Империи копейка стоила около 5-6 современных рублей. В седой истории — да, были времена, когда копейка чеканилась из серебра и позволяла пообедать даже с затеями (без затей это где-то на осьмушку-четвертушку). Так что пресловутая корова-за-рубль — правда, как и то, что на зарплату примерно в 15 рублей жить было предельно тоскливо и буквально голодно. Просто разное пространство-время. Чиновники верят выдумкам Хлестакова, но [[обоснуй|откуда им знать, как]] там столичный бомонд развлекается? Может, действительно какие-то эксклюзивные арбузы из-за бугра выписывают. Простой луковый суп стоимостью с новенький спорткар, например, и сегодня реальность, если его готовил шеф уровня покойного [[Потрясающий повар|Поля Бокюза]].</ref> ''арбуз. Суп в кастрюльке прямо на пароходе приехал из [[Увидеть и умереть|Парижа]]; откроют крышку — пар, которому подобного нельзя отыскать в природе. Я всякий день на балах. Там у нас и вист свой составился: министр иностранных дел, французский посланник, английский, немецкий посланник и я. И уж так уморишься играя, что просто ни на что не похоже. Как взбежишь по лестнице к себе на четвертый этаж — скажешь только кухарке: «На, Маврушка, шинель…» Что ж я вру — я и позабыл, что живу в бельэтаже. У меня одна лестница стоит… А любопытно взглянуть ко мне в переднюю, когда я еще не проснулся: графы и князья толкутся и жужжат там, как шмели, только и слышно: ж… ж… ж… Иной раз и министр… Мне даже на пакетах пишут: {{перевод|«ваше превосходительство»|Четвертый-третий класс по Табели о рангах}}. Один раз я даже управлял департаментом. И странно: директор уехал, — куда уехал, неизвестно. Ну, натурально, пошли толки: как, что, кому занять место? Многие из генералов находились охотники и брались, но подойдут, бывало, — нет, мудрено. Кажется, и легко на вид, а рассмотришь — просто черт возьми! После видят, нечего делать, — ко мне. И в ту же минуту по улицам курьеры, курьеры, курьеры… можете представить себе, тридцать пять тысяч одних курьеров! Каково положение? — я спрашиваю. «Иван Александрович, ступайте департаментом управлять!» Я, признаюсь, немного смутился, вышел в халате: хотел отказаться, но думаю: дойдет до государя, ну да и послужной список тоже… «Извольте, господа, я принимаю должность, я принимаю, говорю, так и быть, говорю, я принимаю, только уж у меня: ни, ни, ни!.. Уж у меня ухо востро! уж я…» И точно: бывало, как прохожу через департамент, — просто землетрясенье, все дрожит и трясется, как лист. О! я шутить не люблю. Я им всем задал острастку. Меня сам Государственный совет боится. Да что в самом деле? Я такой! я не посмотрю ни на кого… я говорю всем: «Я сам себя знаю, сам». Я везде, везде. Во дворец всякий день езжу. Меня завтра же произведут сейчас в {{перевод|фельдмарш…|Первый класс по Табели о рангах}} (Поскальзывается и [[Мордой в салат|чуть-чуть не шлепается на пол]]'').

Даже относительно умный (на фоне остальных персонажей) городничий впечатлился этакой речи. Он, правда, привык к лжи ради выгоды и сделал поправку на [[Ненадёжный рассказчик|самовосхваление]]. «Ну что, если хоть ''одна половина'' из того, что он говорил, правда?» Не знал, бедняга, что надо было проигнорировать рассказ [[Выпендрёжник|Хлестакова]] вовсе.

Даже относительно умный (на фоне остальных персонажей) городничий впечатлился этакой речи. Он, правда, привык к лжи ради выгоды и сделал поправку на [[Ненадёжный рассказчик|самовосхваление]]. «Ну что, если хоть ''одна половина'' из того, что он говорил, правда?» Не знал, бедняга, что надо было проигнорировать рассказ [[Выпендрёжник|Хлестакова]] вовсе.